Что-то странное в моём характере, что-то, что до сих пор я не сумел ни разобрать, ни понять, ни приблизить к себе. Это промедление и в то же время спешка. Да, я был смесью промедления, которому нет конца, и вялости в припоминании времени, и вялости в общении с молодыми. Да, и в то же время над этой вялостью была спешка. Между вялостью в обращении со временем и спешкой было сожаление. Сожаление было господином, которому нет конца, и сожаление было тем, что властвовало над всеми моими будущими. Тем, что властвует и не перестаёт властвовать, что управляет подробностями подробностей, что хочет всего и не оставляет ничего другому. Это сожаление; оно убивает меня стремительно, мало-помалу, болезнь за болезнью, но оно убивает меня. То возбуждение, что кончается сожалением, тот порыв, что кончается сожалением, та любовь, что кончается сожалением, то время, что кончается сожалением, то воображение, что кончается сожалением, — всё кончается сожалением. Я был фразой сожаления в сожалении в сожалении в сожалении. Люди сотворены из глины, а я сотворён из сожаления. Сожаление было тем странным, чему нет конца, — как вселенная, как сны, как всё.