Мотаз Омарин
Быть может, тот человек, что живёт на далёких островах и читает рассказы из самой глубины русской действительности, постиг боль зимы, что проявляется в человеческой жизни — в том, как горят его страницы, в его накалённых чувствах, в его генах, что влияют на его щедрые эмоции и обильные мысли. Этот человек, при всей своей отдалённости на краю европейского континента, погружается в глубокую литературу России и доходит до самого сердца Европы своим ищущим духом.
Я научился у этого человека и у его густого голоса тому, как строить в воображении образ Достоевского. Этот голос научил меня понимать лютый холод Санкт-Петербурга, хотя я немало прожил в Хельсинки и на севере Финляндии, где тянется сибирская стужа. Но его чувство и его способность вступать в разговор с текстами унесли меня в иной мир — мир, который я впервые открыл именно благодаря ему.
Мой друг, а звали его Мазен, говорил: «Когда ты читаешь книгу, ты прибавляешь одну жизнь к своей жизни». Я не понял этой фразы до конца, пока не начал открывать русскую литературу через голос того чтеца. Его звонкий голос, этот голос искусного чтеца, уводит тебя в вымышленные миры: в подробности преступления в «Преступлении и наказании» и в разметанную душу в «Братьях Карамазовых».
Этот голос не просто передаёт слова — он впитывает литературу красотой своего звучания и спокойствием своей подачи, доносит смыслы глубоко и с чувством. И я воображаю, что, будь Достоевский жив и владей он арабским, он насладился бы тем, как читает этот человек, — так же, как наслаждаюсь я.
Я ходил и ходил, слушая главы, которые читал тот артист. Порой я страдал от всяких невзгод и остро нуждался в бегстве — и убегал в тот прекрасный мир, в тот литературный мир, что дарит наслаждение, сравнимое с полётом. Иногда я смотрел на свои ноги и спрашивал себя: я всё ещё на этой земле или уже перешёл в другой мир?
До такой степени и больше я наслаждался пониманием литературных текстов через его чтение. Он возвращал к жизни слова, написанные более двухсот лет назад, и делал их живыми в моём уме и памяти. Благодаря ему я полюбил русскую литературу и стал побуждать других любить её — так же, как он заставил полюбить её меня.
Литература даёт тебе воображение сверх твоего воображения. Словно ты возводишь числа в кратные степени. Воображение умножается, когда текст из простых чёрных чернил на белой бумаге превращается в мир, пульсирующий жизнью, — и читатель одаряет его своей душой, красотой своего голоса и сладостью своей подачи.
Индивидуальный труд часто отражает личность человека и его силу — и этот чтец-артист делает то же самое. Он творец, который с тех британских островов уводит тебя в воображаемое путешествие сквозь время, чтобы ты парил в космическом челноке среди подробностей комнаты Раскольникова или историй Белкина.
Этому человеку я посвящаю самые глубокие чувства любви и говорю ему: «Ты делишь с нами душу, одиночество и чужбину в этой мировой литературе, переведённой на арабский».