Мотаз Омарин
Рассказ, который читает вам обманутый — от собственного имени.
Я до сих пор помню то первое мгновение, когда я ступил ногой в Европу. А между третьим миром и миром цивилизованным, передовым, творческим, технологическим, освобождённым — миром прав человека — не было ничего, кроме простой реки. Именно эта река разделяла два мира. Настолько, что когда моя нога ступила на ту землю, утром следующего дня, после короткой дрёмы и после того как улеглась суета переправы через реку, я сказал себе: что за другое небо! Потом я на миг остановился и сказал про себя: небо — то же самое небо, и земля — та же самая земля, но что же это?
Быть может, это была первая точка, где обманутый — или обольщённый — оказался разоблачён, в самое первое мгновение вступления в Европу. Словно это роды. Разумеется: роды из печали, роды из боли и роды в мираж.
Затем мы перешли в другой мир — мир внутри миража, где мы — можно сказать, некие люди — точно одурманенные, что видят всё прекрасным; и это порождает энергию и удачу, что толкают тебя к открытиям и приключениям, к желанию иметь деньги и женщин, к тому, чтобы быть внутри этой непобедимой системы, внутри этой системы, полной коротких юбок и пляжной одежды, свободы не спать по ночам и свободы сойтись с кем угодно, привести любую женщину или любого мужчину в свой дом — и сосед не раскроет рта и не обронит ни единого слова.
И мы пустились в эту систему. Но — как говорили — есть обязанности и есть ответственности. И по прошествии времени мы обнаружили, что ответственности, ложащиеся на обманутого, — это, можно сказать, тяжкие ответственности: в телесном отношении, в душевном и во всём. А ответственности, возлагаемые на обманщика, — это, естественно, кабинетные обязанности, под тёплой, мягкой, красивой и тихой крышей. И можно сказать: сущностное различие — или видимое различие — в том, что размер денежной силы, которую приобретает обманщик, равен, приблизительно, двойному, тройному, пятикратному, шестикратному, семикратному, восьмикратному или даже двенадцатикратному. Так что обманщик может купить дом через десять лет; а обманутый — ни он, ни жена его, ни дети его, ни даже внуки его не могут владеть домом. И они остаются в тех жалких предместьях и в тех бесконечных очередях — в биржах труда, в социальной службе, — в системе, которую мы так полюбили; она началась с короткой юбки, а кончилась вечным скитанием без конца.
Потом люди извне этой западни — простите, простите — извне этой системы спрашивают тебя и говорят тебе: чего ты здесь добился? И ты берёшь на себя ответственность выше той, что брал в начале; ибо теперь на тебе — любые дурные стороны этой системы ты, как обманутый, должен улаживать, и вина возлагается на тебя; — быть может, система, поскольку о системе можно примерно сказать, что она совершенна: никто не может её разрушить, никто не может её сломать, и ты, как обманутый, не можешь её улучшить и склонить на свою сторону. Могут быть некие международные обстоятельства, что привели эту систему к концу, но ты, как обманутый — а ты и вправду часть этой системы, — не можешь её изменить. Да, до такой степени ты обманут. До такой степени тебя не существует. До такой степени ты — не что иное, как мираж за миражом за миражом.