Мотаз Омарин
Время от времени я затеваю перепалку со своим мавританским другом — нарочно, стараясь создать между нами это различие. И хотя мы говорим часами, эти долгие разговоры порой обрываются из-за сущего пустяка: то он возразит, то я возражу, и мы отменяем звонок или напоминаем друг другу о нём, и чаще всего между нами остаётся глухая, неразрешённая обида.
Я много слежу за его писаниями, за его разборами, за его критикой общественной и политической действительности. В его несогласии со мной есть то, что тянет меня продолжать следить за ним и общаться с ним. И признаюсь: так или иначе, это я в своё время подтолкнул его к писательству; как и я же, только иначе, сегодня толкаю его к колебаниям и остановке. Я часто критикую его за темы: его тянет говорить о Газе и «Потопе аль-Аксы», а мне хочется, чтобы он писал о своей стране, Мавритании, или хотя бы о месте, где живёт, — о Хельсинки, о Финляндии.
Так и остаются между нами эти умственные препирательства, подначки и перебранки без конца — при всём различии наших привязанностей. Я, например, ни к какому течению явно не принадлежу. Я перемещаюсь, колеблясь, то туда, то сюда: я не с этими и не с теми. Порой я не знаю — ни куда, ни до каких пор, ни где. А мой мавританский друг стоит на твёрдой земле со своей арабской националистической, насеристской позицией — ясной и прямой.
А я — тот самый переменчивый, что переходит между исламизмом, национализмом, патриотизмом, гуманизмом и коммунизмом. То, что читаю утром, — то, чему я принадлежу; а то, чему я принадлежу вечером, я отвергаю наутро. Вот таков я — переливчатый, переменчивый; и такова моя перепалка и мой спор с мавританским другом, твёрдым в своей ясности.