Мотаз Омарин
Быть может, чудеса сказаний, чудеса романов и чудеса рассказов не в силах описать первый день революции, случившейся в Сирии, — той революции, с которой я соприкоснулся так, как не ожидал, и от которой уцелел так, как не мог и вообразить.
В тот день — 15 марта 2011 года — я решил пойти в библиотеку Асада, центральную библиотеку на центральной площади центральной столицы Сирии, чтобы подготовить основательное исследование по теме, над которой работал. Я шёл к библиотеке Асада с улицы Революции, свернул направо — и вот передо мной, у входа в библиотеку, патруль безопасности.
И говорит мне тот, кто был за старшего в этой группе: «Что ты здесь делаешь?» Я сказал ему: «Иду в библиотеку». Он спросил меня: «Зачем?» Я сказал ему: «Я студент Виртуального университета». И с глубоким чувством, что охватило меня, в голову мне вошло, что он начал меня проверять, расспрашивать, удостоверяться, кто я такой. Явилась та самая личность, что защищает своё право на жизнь, — но с малой толикой унижения, сломленности, покорности и прямого общения с этим человеком, что был за старшего в группе. И, судя по тому, как он говорил, по его голове и по тому, как он держал тело, я предполагаю, что он был алавитом.
Я простодушно ответил ему: «Я студент Виртуального университета и хочу провести исследование». И он принялся меня расспрашивать, чтобы убедиться, что я действительно студент Виртуального университета. Не помню теперь, показал ли я ему удостоверение, которое нам выдают в Виртуальном университете, или нет, но, полагаю, показал. А показав, я подтвердил кое-какие сведения: он спросил меня: «Она хорошая? Она полезная? Сможешь найти работу, если окончишь её?» И я отвечал ему с предельным унижением, с предельной прямотой, с предельной сломленностью.
Я вошёл в библиотеку. Полки её были длинные, широкие, и было их много, а шаги мои выдавали, что я всё думал, думал и думал о том, что спасся. Есть здесь одна мелкая подробность, которой читатель, быть может, не придаст значения: в тот миг я был в розыске за обязательную службу — то, что мы в Дамаске называли армией. И, попросту говоря, стоило пробить моё имя или спросить про моё имя, как вышло бы, что я в бегах.
К сведению: я вообще никогда не выходил из дома, по двум причинам. Первая и главная — на мне висела обязательная служба, и я не мог запросто передвигаться по этому месту. Вторая причина — у меня не было работы. В действительности у меня было две работы: первая — работа из дома, я мог сделать сайт и получить за него деньги; а вторая — я работал и не работал, и деньги приходили ко мне из этого дополнительного дохода. Но в то же время я был одиноким и несчастным человеком.
Библиотека выходила окнами на площадь. Я сел в углу и смотрел то в одну сторону, то в другую, и начал видеть, как какие-то люди входят и их задерживают патрули безопасности. Они пытались собраться на площади.
Опыт Египта — и победа египетского опыта — был сильным доказательством того, что Сирия способна вырваться из-под власти Асада, вырваться из-под власти Баас, вырваться из тирании, и убийств, и отсталости, и мрака, и смерти, и тюремной тьмы, и бессилия движения — из всего. Это был шанс больше чем исторический, и потому сирийцам надлежало воспользоваться им и пуститься в новое освобождение.
Я вернулся домой целым и невредимым — и душой, и телом. Вечером я говорил с отцом. Он сказал мне: «Я обошёл все площади и не увидел ни малейшего признака движения».
Быть может, это тот революционер, что жил внутри него, тот гнев, скопившийся в его душе, тешил себя надеждой, что спасение возможно, что люди стали людьми, что они хотят подняться, хотят вырвать мрак из своих глаз, хотят добиться будущего и справедливости для себя и своими руками.
Но отец был удручён. Он сказал: «Ни на одной площади нет никакого движения. Это Сирия, а не Египет».